Незрячий отец учил свою дочь читать и влюблял ее в литературу

29.10.2019 в 19:04, просмотров: 1171

Темный погреб — именно так ему видится окружающая действительность. Но стоит лишь Валерию услышать чудесные стихотворные строки или же сочинить их самому, то этот мрак вдруг пронзает какой-то чудесный свет, наполняя все и вся собою. Не успел Валерий Турлаков переступить порог редакции еженедельника «МК в Серпухове», как весь наш небольшой творческий коллектив погрузился в мир поэзии, боли и радости… Его имя хорошо известно, правда, в очень узких кругах, отчего на душе появляется осадок горечи и недоумения, так как его стихи заслуживают обязательного прочтения.  

Незрячий отец учил свою дочь читать и влюблял ее в литературу

 

О рождении, о слепоте, о правде жизни, о любимой дочери и, конечно же, о поэзии… все это читайте в монологе поэта.

Мир без света

«Я родился 25 августа 1949 года, в Серпухове. Отец мой был инженером. Работал в НИИ «Мотопром», куда он устроился сразу же после того, как вернулся с Великой Отечественной войны (служил в минно-торпедной авиации). Мама, как я помню, всю жизнь была кладовщицей. Жили мы прямо напротив школы № 14, правда, это была тогда 22-я школа, поэтому на уроки бегал всегда раздетым. Мальчиком я был болезненным, в сад не ходил. Потом, когда лыжи купили, то все хвори и кончились. 

Ослеп я в 10 лет. Зрение терял молниеносно: сначала не видел ничего с задней парты — пересадили, потом уже с первой все сливалось. Началась страшная светобоязнь. В мае закончил учебу, а уже в августе ничего не видел — глаза сгорели полностью. В народе эту болезнь называют туберкулезом глаз. Год просидел дома, пытался учиться… Но понимаете, никак математику не мог осилить. Одно дело по трафарету писать диктанты — это ерунда, а вот понять и изучать формулы — это беда. Так я и попал в Болшево, а именно в школу-интернат для слепых и слабовидящих детей, где я и проучился восемь лет. 

Нас было около ста детей. Кто откуда приехал: Московская область, Калужская, Тульская. Ну, условия там были что ни есть спартанские: зимой ходили в полуботинках и демисезонном пальто. Поначалу с питанием было хорошо, нас подкармливали в мастерских, где мы работали, — делали жеребейки. Но потом кто-то сверху сказал, что детей нельзя эксплуатировать. И все. Да, были у нас и кружки, ходил я и в хор, играл на баяне. А где-то в седьмом классе была создана экспериментальная группа. Нас вместе с десятиклассниками угораздило попасть в литотделение, куда приезжали солидные люди из Москвы. Был среди них и литературный критик Григорий Михайлович Левин. Как же он читал Есенина! Там-то и состоялось мое первое знакомство с поэзией, я попытался написать стихи. До этого даже не знал, что такое рифма. Первое стихотворение написал о Кубе. Левин мне: здесь хорошо, там хорошо, вот здесь находочка… а потом, после паузы, и говорит: «Молодой человек, пишите только о том, что вам ближе всего». Урок я усвоил на всю жизнь. Больше о Ленине не писал.

Правда, в итоге все кончилось плачевно. Через полгода нашу экспериментальную группу разогнали, потому что в интернат вынуждены были возвращаться после отбоя, а это нарушение режима. Окончил школу с серебряной медалью. Слетел я, как ни странно, на литературе. Вывод, говорят, куцый у тебя. А знаете, тема была про молодых коммунистов в романе «Мать» Максима Горького и «Поднятая целина» Михаила Шолохова. Я и так, и сяк, но все никак не могу развернуться по поводу партии, все не хватает пафоса. Не вышло у меня поступить и на юрфак (наивный человек, полез туда, куда было 25 человек на место). Ну что же, вернулся домой и пошел работать на учебно-производственное предприятие Всероссийского общества слепых (ВОЗ), где я и проработал пятьдесят лет.

У нас на предприятии была хорошая самодеятельность. Да и какие замечательные люди к нам тогда приходили: режиссер Юрий Григорьевич Туровский, прима народного театра Муза Николаевна Александрова… и многие другие. Я сначала читал чужие юморески, какие-то стихи. А мне тут говорят, прочитай про осень на комсомольском собрании. Знал я только «Отговорила роща золотая», но думаю, нужно что-то свое сочинить. Раз — и сочинил. Хотите прочитаю?

Когда струится луч сознанья              

Сквозь призму чуткой доброты,

Ведёт осеннее молчанье                   

Меня в жилище красоты.      

 

Она порой не меньше значит,        

Чем хлеб насущный на столе.

Какая всё-таки удача,

Что я родился на земле!

 

Где чуть пьянящую прохладу

Вдыхают рощи и поля,

Внимает сердце листопаду,

Внимает сердце листопаду

И даль прозрачней хрусталя.

 

Где в сарафане сельской девки,

Ядрёной свежести полна,

Забыв весёлые припевки,

Грустит рябина у окна.

 

В своём наряде увяданья

По-человечески тепла,

Как после доброго купанья,

Она румяна и светла.

 

И пусть в природе всё подвластно

Закону вечной новизны,

Ведь осень тем же и прекрасна,

Что невозможна без весны!

Мир стихов

С этого все и началось, я стал писать стихи. Но серьезно подстегнула меня в творческом плане Ирина Валерьевна — дочь. Когда она родилась, мне было 33 года и захотелось что-нибудь такое отчебучить! Даже взял на себя обязанности, несвойственные мужику: стирал пеленки. Правда, и в этом деле у меня получилась одна романтика, переложенная на стихи.

Я словно в бой иду с работы навстречу ливням и ветрам,

А дома вечные заботы уже теснятся по углам.

В кроватке спит грудной ребенок в объятьях доброй тишины,

А груды скомканных пеленок в меня похоже влюблены.

За мной идет без колебанья водоворот текущих дел,

Они матросы по призванью, им штиль домашний надоел.

А по душе лохмотья пены и неуемный океан,

Я их товарищ неизменный и их бессменный капитан.

Но когда дочке стукнуло пять лет, я понял, что встал перед серьезной проблемой. Понимаете, я незрячий полностью, моя жена тоже инвалид по зрению. Читать мы не можем. И как быть? Я просил библиотекарей привезти говорящую книжку для детей. Пока туда-сюда… и я начал писать для нее стихи. 

Нес медведь лукошко,

А в лукошке кошка,

А на кошке шубка,

Кофточка и юбка.

 

Повстречались мишке

Две малютки-мышки.

И уже в лукошке

Нету больше кошки.

Так и появился целый цикл, который я назвал «Стихи для дочери». Сегодня он вошел в сборник «Нес медведь лукошко», в котором собраны все мои детские стихи. Последние из них посвящены двум моим бесятам-внучатам. Знаете, а зачастую образы в стихах подкидывала мне сама дочка. Вот идем мы с ней через лес, она увидела грибы и говорит: «Ой, пап, смотри: стайка сыроежек».  Да она многое в детстве могла отчебучить, к примеру: «Муха окошко щекочет». Или же, засунув свой нос в кружку, где остался осадок от кофе, скажет: «Папа, туча в кружку залезла». Вы бы могли такое придумать? Лично я нет! Вот вам и творчество. 

Дочку учил читать по своей методике. Говорю ей: «Дочь, давай баш на баш. Я тебе сначала почитаю, а потом ты мне». Так и начали… Тут как-то приезжаю из Смоленска, ездил на соревнования по шашкам, а мне в школе говорят, дескать, не укладывается Иришка в нормативы по скорости чтения. Ну что же, стали мы с ней брать книги, откуда только можно. Спасибо соседу, который торговал на рынке литературой, он нам стал приносить сказки. Потом с женой купили дочери на Новый год серию изданий Александра Волкова «Волшебник Изумрудного города». Все шесть книг положили под елку — дед Мороз принес. Смотрю, а она так раскочегарилась, что в классе стала читать больше всех. Скорость чтения у нее стала феноменальной, например, за двое суток она могла осилить всех «Трех мушкетеров». Тут-то у нее и поплыло зрение. Ох, как я тогда испугался: ну и научил, дурак! Слава Богу, все обошлось, как выяснилось, что просто переутомилась. 

Сколько у меня стихов? Ой, даже и не считал. Знаете, я не гонюсь за количеством. Хочется так писать, чтобы не было стыдно. Поэтому каждую строчку выверяю, стараюсь, чтобы слово было вкусным. Помню, в 1997-м году меня пригласили на семинар поэтов-инвалидов. Там выступал поэт-критик Ким Саранчин, которого все очень боялись. И действительно, критиковал он многих. Тут я выхожу, читаю свои стихи, а он сыплет термины за терминами и в итоге резюмирует: «Перед нами уже сложившийся поэт». Ну, думаю, попал я в золотую клетку: писать плохо я не имею права, а писать хорошо — это большое искусство.

Мир людей

Меня иногда спрашивают, каких людей больше: хороших или плохих. Знаете, хорошие люди, как алмазы, они не часто встречаются. И таких я встречал на жизненном пути. Один из них — учитель по классу гитары Николай Иванович Зябликов. Он мне и показал примеры порядочности. Когда я изъявил желание учиться, он захотел учить меня даром. Но я отказался. За частный урок тогда все платили по 2 руб. 50 коп. Так он со мной занимался не час, а три часа. Потом и вовсе сам из Москвы привез гитару. Вез на голове, чтобы толпа в электричке ее не раздавила. Вот как  могут поступать люди! Я до сих его имя вспоминаю с благодарностью и молитвой. 

На самом деле из десяти к тебе готов подойти только один человек. Ну, помните, и в Евангелии Христа отблагодарил за исцеление только один прокаженный, а остальные девять приняли это как должное. Но я их не осуждаю… им просто не дано это понимание. Со мной как-то произошло одно несчастье: угодил в сливной люк. Видно, бомжи выпилили решетку, и я угодил ногой в этот капкан. Даже боли не почувствовал, просто лежу и понимаю что со мной что-то неладное. Можно было, конечно, и отдохнуть, но стоял ноябрь… как-то холодно. Слышу шаги, но все проходят мимо. Все-таки как-то встал. Слышу, едет машина. Я поднимаю трость и в самый последний момент убираю — не дай Бог по стеклам попасть! Машина резко поддала газу. С горем пополам добрался сначала до дома, а потом в больницу. Выяснилось, что перелом. Да, сначала хотел ругаться, а потом просто рассмеялся и написал стихи.

Под парой ног снежинки, как фольга.                   

Хрустят всё ближе, устали не зная.

И не беда, что сломана нога,

Поскольку есть в наличии другая.

 

И грусть моя прозрачна и светла,

И гнева нет на алчного злодея.

Какое счастье, что ещё цела

Судьбою мне дарованная шея.

 

Конечно, жизнь на койке не халва,

Как и лапша — не серьги и не клипсы.

И, слава Богу, что не голова,

Как в Тадж-Махале, пребывает в гипсе.

 

Доволен я до кончиков ногтей,

Что вышло так, а не гораздо хуже,

И я гляжу сквозь пальцы на людей,

Которым я ни капельки не нужен.

 

Лишь важных лиц прошу я поскорей,

Кляня мой нрав, как чёртову погодку,

Из-за решётки выпустить зверей,

А люки все упрятать за решётку.

Какое мироощущение у слепых? Словно залез в погреб. Но знаете, когда читаю стихи, даже чужие, то у меня такое ощущение, что меня наполняет свет, что я вижу. Поэтому всем-всем хочу пожелать одно: постигайте радость в мелочах. Это несложно, для начала надо быть просто наблюдательным. И вообще, только от нас зависит, какая будет жизнь, и если кто-то живет в серости, то нужно как можно быстрее из нее выходить».

Валерий Евгеньевич никогда ни у кого ничего не просит. Он просто пишет стихи и выступает с ними перед мальчишками и девчонками, даря тем самым радость. Но очень хочется, чтобы его книга, полная оптимизма, вышла в свет, и сегодняшнее поколение детей могло прикоснуться к миру добра, юмора и любви. К тому самому миру, который зачастую мы, зрячие, не можем увидеть.